Неужели жестокий и чрезмерно современный мир допустит гибель малахитовых теремов?
Снег, метель, пурга, с юга вьюга, и двое отчаянно влюбленных сидят на лавочке, ну, допустим, на аллейке улицы Астраханской. Синерылая такая аллейка, что уж поделать. Но так вот вышло, что среди всех замшелых пьющих там спирт граждан (сограждан) затесалась друг в друга влюбленная парочка. И снег навроде дыхания ангелков их обнимает, и сложно поверить что проблески счастья закружили их в этом сорокоградусном шторме. Не нужны ни электрички, ни переполненные всякой хуйней автобусы, в которых даже выпить толком нельзя, не поймав на себе осуждающего взгляда какой-нибудь бабушки.
— Он тебя бросит, дура! — слышится голос проходящей мимо женщины.
Шапка набекрень и гулять до рассвета. До того самого, всепрощающего и всеобъемлющего рассвета, в котором потерялись начало и конец. Когда в горлышко, проглаженное одеколоном или еще каким денатуратом ложится сладкий и трезвящий морозный воздух. О чем писал Довлатов? Да какая к черту разница, о чем он писал, если все что было кем-то написано происходит именно в данную минуту. Достоевский и Кафка, Маяковский и Миллер, все слилось в один недооцененный слиток весом в тонну, и обрушилось на головы несчастных и одновременно счастливых двух людишек.
Потом он поведет ее в кино — в Дом кино, разумеется, покуда денег на Пионеры и прочее буржуйство уж нет — все пропито. Арт-хаус киноленты, любовь со второго взгляда. И тюлени на льдинах яростно хлопают в свои, что у них там вместо ладоней, вот в них и хлопают.
В театр юного зрителя повели школьников.
— Тебе понравилось? — спросила Юля у Сережи
— Да, а тебе? — ответил Сережа Юле
после этого сережа и юля провстречались десять лет и поженились. теперь у них дети и сиамская кошка. к ним ходят друзья и радуются.

поздний морозец над первыми листьями
кровавый суд над бескровною истиной
и всепрощающий вопль гагарки над моей головой
мы никогда не станем фашистами
или писателями-беллетристами
все твои свечи и мои огарки сожжены темнотой…