И вот я иду проспектом. Как выражался один исполнитель песен — как всегда до бесчувствия пьян. Но что же поделать. Лев Толстой и его война с миром не смогли ничего сделать, более того, они к нашей ситуации вовсе не применимы. И ни один из классиков не применим. Ежели Веничка Ерофеев ездил в электричке, и именно там увидел все необходимое для создания романа, то мне достаточно пройтись по близлежащему околотку. Несколько кварталов влево, несколько кварталов вправо, вот и готово вам еще одно литературное произведение. Ведь в каждой подворотне подкарауливает пушкин, лермонтов, да кто угодно.
Беру, значит, два литра разом в ларечке, и покуда еще ровной, трезвой походкой отправляюсь навстречу будущим приключениям. первый литр пива входит тяжело, нехотя, будто нашептывая: «Не надо, Егор, потом не остановишься». Но кто же будет слушать подобные заявления?
Второй литр идет на ура. Далее — взгляд обращенный к космосу и трясущаяся в попытке набрать нужный номер рука.
— Может быть выпьем водки?
— А кто же будет против?
Философия подворотен. Спазмы ветра в дворовой глуши. Раненые бездомные собаки не так воют, как эта воздушная сука в саратовских подворотенках.
Тут может и ангелы из всем известного произведения, и кто угодно. Меня уже никто не пожалеет. И правильно — нечего и некого тут жалеть. Чай не Бонни и Клайд.
А ведь как сложно начать писать роман — даже назови его поэмой, повестью, или еще как вздумается…
Семья Ерофеевых ждала приезда Сергея.
Все дело в том, что сын старший (то есть сразу же этой строкой вводится в рассказ и мать), уехал давно за ту самую, оплаканную тысячами ненужных слез границу. И жил там долго. Не сказать чтобы счастливо, но порядочно в плане времени. Старая мудрая бабушка, что имела привычкой греть себе куриный суп на плите, ожидая когда тот остынет, а потом снова подогревать. Делала она это исключительно в надежде на то, что в
процессе всех её кулинарных изысков придет кто из родни в гости, да и оценит, как старуха-то — еще вишь, справляется. Бывало по три дня кипятила несчастный супчик. Горько потом плакавши, от ненадобности, ложилась спать. От жизни ее давно уже была прожита половинка, и
даже смерть хоть и хохотала стальным конём, но все же.
Мать же была тяжкою больною, хоть и считалась всеми нормальною. Имела необходимою должность, и даже пуще бабушки изнемогала от желания вновь увидеть Сергея, сына своего. И хоть и было это желание обусловлено не безумной любовью к сыну, а, напротив, стремлением последнего
уличить в неправоте отъезда, кипела-таки в жилках кровушка, хотелось видеть и нравоучать.
Отец менее всего видел проку в приезде блудного.
Никто не хотел слушать отца, никто не хотел знать его мнений. Да, честно признаться, и не было у него никаких мнений, он просто знал об дурости и ожидаемого сына, и об дурости ожидающих.
Отдельно разве что нужно сказать о самом приезжающем.
Вокзал, примерно полдень. Подъехал всем так нужный поезд.
А из того вагона, в котором ожидали прибытие внука(сына, кого угодно) вспорхнули на удивление всем гигантские стрекозы, летали и обмахивали крыльями собравшихся.
Был, говорят, один мальчик, который это детским своим воображением запомнил, так вот позже ему мама велела никогда о том случае не говорить. А стрекозы-то крыльями махали.
И летели искры из глаз путешествуюших меж галактиками зверков.